Срібнозілля

Не печалься о прежнем. Минувшего нам не дано. Все, что наше – это голод, любовь, кино, Стремена наградные, да именной планшетник,   И желательно вера, хотя бы во что-то одно. Газыри, папаха, заговоренный ремень, И папаха из смушек демона, набекрень. Эти серо-желтые розы посткоммунизма Не берет ни отрава, ни мантра, ни колдовской кетмень. Сегодня, увы, все как прежде. Кто первый – тот патриот. Экспедиции к Шамбале двадцать пятый год Не подают вестей, и сыплется с неба пепел. «Вы такой рыжий, товарищ Бродский, и эта кожанка вам идет». Эскадрон рыжих поэтов. Военно-поэтический суд. С неба каплет амброзия, течет по лицу. Дорогая Родина! Наш вечный медовый месяц Непременно закончится к Августовскому Трындецу. Море. Радио. Курс евродоллара, юанерубля. Спусковой механизм, привязанный к ноте «ля», Разносит в щепки и оркестр, и столики, И раздутое брюхо прогнившего корабля. Что ж, на этой планете, (в скобках –  недолуне), Ориентиры давно известны тебе и мне. Если в небе появится облако...

у серцевині спокою кипить вогнесяйний мед крапля бурштинова переливається тягнеться т я г н е т ь с я ді лить ся на краплини крапельки макове зерня хор макових зернин злітає переплітається з хмарами сизим промінням тремтінням зоряного шовку гомін гомін гук і відгук вдих і видих і десь у маковому зерні хтось мовчазний прислухається дивиться споглядає як у серцевині спокою кипить гуркоче вогнесяйний мед 10.09.2012

бежит дитя по воде по розовому тихому зеркалу бежит смеется и ласковые рыбы плывут наперегонки под босые пятки подставляют чело ах поплыть бы мне обогнать и ждать сладкого мига нежных пальчиков на челе ах побежать бы мне наперегонки и от щекотки смеяться когда рыбий рот поцелует в мизинец полететь бы кругами чуть задевая пушистые кудри туда где розовое сливается с золотом обгонять бы ласковых рыб подставляющих чело под розовые пятки розовый смех розовое утро 07.09.2012

В местечках, постаревших и убогих, Лишь стоит показаться на крыльцо, Куда ни погляди – увидишь Бога, Его здесь всякий узнаёт в лицо. Приметы недосказанные эти Знакомы и цепному кобелю. Куда бы ни подался – Бога встретишь, А я Его по-прежнему люблю. Он, как всегда, немного невезучий, Все разговоры-споры об одном. Копает огороды, в школе учит, Торгует хлебом, салом и вином, Кропает за страницею страницу, Тряся полуразбитою клавой… И в полутьме тихонечко лучится Голубка у Него над головой. 30.08.2012

На реке близ водопоя овцы щиплют мураву, Я прошел походкой спорой по зеленому холму. Битый шлем, худая блуза и дрянная аркебуза, Фэйри, фэйри! я вернулся – ни семьи, ни дома нет, И стою я, чуть не вою, перед стелой гробовою, Триста дней пробыл с тобою, а минуло триста лет. Над болотом разбесились, разгулялись огоньки. Фэйри, ты была красива, Бог тебя убереги. Триста дней недолговечных, и ночей недолготечных, Нам ли, нам ли не приветить и погожье, и дожди. Я как прежде, даже ближе, облик твой желанный вижу, И твой локон, рыжий-рыжий, на фарфоровой груди. Над рекою, над рекою светят адовы огни. Я тогда сбежал с тобою не от мира, от войны. А теперь повсюду лица – краше даже не приснится, Сколько люду копошится между рукотворных скал! Бесконечна Божья милость… Но увы, не изменилось, Ничего не изменилось, будто я не убегал. В старом замке возле рощи, где стрелялся баронет, Говорят, живет такой же казнокрад и мироед. Я в бою не промахнулся, и в друзьях не обманулся, Фэйри, фэйри! я верн...

— Слышь, Михалыч, отдай паспорт… — Федя, я тебе сказал «будут деньги — будет паспорт», сказал? — Сказал… — Ну так что ты хочешь, Академик? Михалыч снял с весов полмешка жестяного лома, с грохотом высыпал на кучу, швырнул пустой мешок на весы. Лавируя между башнями из погнутых алюминиевых кастрюль, ржавыми железками и шеренгами старого, но еще целого барахла на продажу, подошел к столику, черкнул пару цифирей в тетрадку. Вернулся, покосясь на сгорбившегося Федю, отсчитал ровно половину, бросил на весы рядом с мешком: — И жесть больше не носи, нахера мне жесть? Федя расстегнул ватник, нагнулся. Помаргивая выцветшими глазами из - под толстенных мутных стекол, взял мешок, сгреб медяки и бумажки, побрел к выходу. Шел домой, хрустя по ноябрьской обледи, месил кирзачами грязь и думал: упиться бы в ж***у... Есть почти не хотелось. Зашел в продуктовый к Семеновне, купил кирпичик хлеба, бычки в томате, чай, полкило сахара и четверть литра самогонки из - под прилавка. Отдавая деньги, соврал, что...

(Перевод с украинского, оригинал  ТУТ ) — Гля, училка моя сидит! С салфеточками! Деловая! И зачем мы сюдой пошли? .. Здрассьте, Маргарита Петровна! — Добрый вечер! ... Что-то ты такое знакомое слушаешь, Назар... сделай радио погромче. — ... Не радио, а мобилу ... — ... Это же «Калифорния»!* А слова не те. — «Калифорния». А слова не те. — Надо же... Придешь сегодня? — А как же! Погуляю часок ... Девушка положила в рот фисташку. Поклонилась вежливенько, и вдруг поскользнулась, Назар едва удержал. Фисташки посыпались на рыжий запесоченный лед. Назар кивнул Маргарите Петровне, взял девушку под руку и под звяканье мобилки и приглушенное: «да репетиторша она! а кто? ... мне диплом надо, или нет? .. прикинь, старофранцузский знает ...» они направились по Андреевскому спуску, где в зеленом сумраке уже не было лотков и почти не было вечерних гуляк. Фонарь над головой замигал, погас, снова замигал. Маргарита Петровна опомнилась. Принялась складывать непроданные салфетки. Вжикнула застежкой, ...