Срібнозілля

тихого рассвета дивное кино р озовая Лета  плещет з а окном сотни поворотов тысячи запруд серые обрывки съежившись плывут п иру э т ы мыслей силуэты тел а на сердце словно ангел пролетел

Какая-то иная жизнь – Нет, не мечтается, не снится, Врывается сквозь миражи, Как венценосная синица. И окликает, и дрожит, И сотрясает подоконник. Еще отрезок пережит, А я ни капельки не помню.

Занавеска. За нею – Марс. На амброзии луч настоян. Арфы ныне играют марш. Где-то ангелы ходят строем: Полудетский наивный раж, И уверенность – все под Богом. На тарелке куриный фарш Истекает невинным соком. Бог прекрасен, как никогда. Закипает уже вода. Закипело у окоема. Оком бури увенчан чай. Плачет сорванная печать, Словно дева у водоема.

белой сирени  я избегаю с тех пор как ты уехал невыносимо мне и минуточку там где ею пахнет но с каждым годом словно нарочно вокруг резче сильнее белой сиренью пахнет чего ни коснусь где ни останусь хоть на единственный миг

Дивная ваза, полупрозрачный нефрит светло-зеленый. Солнечный зайчик на извороте горит, и затаенный, чудится мне среди грез тихий вопрос, тот, что в зеницах твоих воронёных. Если бы сразу… Видимо, был мой удел неблагосклонен. Невозвратимое я проглядел, проворонил. Пальцы мелькнули едва из рукава. О, поселиться бы мне в тех ладонях! Складки атласа перебирал, выбирал. Годы прочь улетели. Оставили свитки, потрёпанный веер, вазу и домик, вокруг – тихий бамбук. Чайку кормлю я из рук умилённо.

логарифмическую линейку именную из чистого серебра я украл пока он молился и теперь если мне оставляют десятину вместо того чтобы забрать мой ангел улыбается и разводит руками а где-то посреди степи звенят и пускают искры певучие рельсы переплавленные из того контейнера с металлоломом куда я бросил линейку для расчета своей судьбы и с тех пор ежедневно точно по расписанию по моей душе идут и идут идут и идут поезда 14.12.2012

Не печалься о прежнем. Минувшего нам не дано. Все, что наше – это голод, любовь, кино, Стремена наградные, да именной планшетник,   И желательно вера, хотя бы во что-то одно. Газыри, папаха, заговоренный ремень, И папаха из смушек демона, набекрень. Эти серо-желтые розы посткоммунизма Не берет ни отрава, ни мантра, ни колдовской кетмень. Сегодня, увы, все как прежде. Кто первый – тот патриот. Экспедиции к Шамбале двадцать пятый год Не подают вестей, и сыплется с неба пепел. «Вы такой рыжий, товарищ Бродский, и эта кожанка вам идет». Эскадрон рыжих поэтов. Военно-поэтический суд. С неба каплет амброзия, течет по лицу. Дорогая Родина! Наш вечный медовый месяц Непременно закончится к Августовскому Трындецу. Море. Радио. Курс евродоллара, юанерубля. Спусковой механизм, привязанный к ноте «ля», Разносит в щепки и оркестр, и столики, И раздутое брюхо прогнившего корабля. Что ж, на этой планете, (в скобках –  недолуне), Ориентиры давно известны тебе и мне. Если в небе появится облако...

бежит дитя по воде по розовому тихому зеркалу бежит смеется и ласковые рыбы плывут наперегонки под босые пятки подставляют чело ах поплыть бы мне обогнать и ждать сладкого мига нежных пальчиков на челе ах побежать бы мне наперегонки и от щекотки смеяться когда рыбий рот поцелует в мизинец полететь бы кругами чуть задевая пушистые кудри туда где розовое сливается с золотом обгонять бы ласковых рыб подставляющих чело под розовые пятки розовый смех розовое утро 07.09.2012

В местечках, постаревших и убогих, Лишь стоит показаться на крыльцо, Куда ни погляди – увидишь Бога, Его здесь всякий узнаёт в лицо. Приметы недосказанные эти Знакомы и цепному кобелю. Куда бы ни подался – Бога встретишь, А я Его по-прежнему люблю. Он, как всегда, немного невезучий, Все разговоры-споры об одном. Копает огороды, в школе учит, Торгует хлебом, салом и вином, Кропает за страницею страницу, Тряся полуразбитою клавой… И в полутьме тихонечко лучится Голубка у Него над головой. 30.08.2012

На реке близ водопоя овцы щиплют мураву, Я прошел походкой спорой по зеленому холму. Битый шлем, худая блуза и дрянная аркебуза, Фэйри, фэйри! я вернулся – ни семьи, ни дома нет, И стою я, чуть не вою, перед стелой гробовою, Триста дней пробыл с тобою, а минуло триста лет. Над болотом разбесились, разгулялись огоньки. Фэйри, ты была красива, Бог тебя убереги. Триста дней недолговечных, и ночей недолготечных, Нам ли, нам ли не приветить и погожье, и дожди. Я как прежде, даже ближе, облик твой желанный вижу, И твой локон, рыжий-рыжий, на фарфоровой груди. Над рекою, над рекою светят адовы огни. Я тогда сбежал с тобою не от мира, от войны. А теперь повсюду лица – краше даже не приснится, Сколько люду копошится между рукотворных скал! Бесконечна Божья милость… Но увы, не изменилось, Ничего не изменилось, будто я не убегал. В старом замке возле рощи, где стрелялся баронет, Говорят, живет такой же казнокрад и мироед. Я в бою не промахнулся, и в друзьях не обманулся, Фэйри, фэйри! я верн...

На косточке персика вырезаны счастье, несчастье, девять богов, шесть тысяч божеств, исток и исход. Вырезаны поверх грубоватых извилин тончайшими линиями — башня, и сад при ней, и силуэт в окне. Изящен любой завиток, прекрасен каждый цветок. Ручьями, садами помечены все остановки, все зигзаги пути. Вырезаны на камнях наставления: что осилить, перебороть, сказать перед самым концом... Только вырезана резцом горьковатая плоть, способная прорасти. 15.07.2012

Гудел апрель в печной трубе ветрами резкими. А на рассвете — теплый пар над перелесками. По переулку ангел шел, в пальтишке драповом. Как выглядел? Как всякий ангел — одинаково. Чуть полноват и лысоват, немножко скромничал, И обнимал портфельчик свой командировочный. Они ведь, ангелы, простые да приличные. На стол к борщу поставил шпроты и “Столичную”. Оставил спички на столе. Забыл, наверное. Донес посланье или нет — пока неведомо. 25.12.2011

Юный бхакта Арсений встает в три утра, нахмурен и зол, открывает форточку,  возжигает сандал, протирает пол. Возвратившись из ванной, садится на пестрый коврик — презент из Непала. На алтаре перед ним Нрисимха львиноголовый, и со свирелью Кришна Гопала, ниже сухие тела поджарые, словно с младенчества старые, и младые йогины, то ли из сахара, то ли из белой глины — душелечебный консилиум, святые ачарьи. Кудрявый Гопала косится маслиновыми очами мимо Арсения, где над диваном выше гитары улыбается Приянка Чопра в розовом сари. Юный бхакта Арсений белобрыс и худ, почти что прозрачен. Узкие плечи в размытых татуировках, на скуле шрам обозначен. Сонный, полуприкрыв глаза, перебирает бусины-вишни, шепчет как можно тише «Харе…Харе…Харе…» — мятный изо рта ветерок. За стенкою мать поворачивается на другой бок. «Харе…Харе…Харе…»... Худая шея тянется вверх, выше — он еще не умеет сидеть правильно, не утомляя спины и ног. Четыре утра. Сандал отдает последний дымок. Арсений невольно подается впе...

Эльфийская трава, эльфийская трава! Зеленая ладонь на ржавых струнах вен. Молитва и огонь, — лукав и сокровен, И сумрачный напев ночного ведовства. Эльфийская трава, обманная трава! Неясен мой вопрос, и твой ответ неясен, И кружевом дымок, и гуще синева. Эльфийская трава, эльфийская трава! Хоть я и ничего не ожидал взамен, Но все ж ты благосклонна в минуты озорства, Зеленая ладонь на ржавых струнах вен, Зеленая вожжа по крупу перемен, — Ты прошептала мне, что мир наш несуразен, И дьявольски смешон... И боговдохновен.                                                14.09.2009 Из цикла "Пост-осень"

I Туманом и негою дышит в саду базилик . Захлопали крылья, мигнул на подставке ночни к. Хозяин уснул . Ты проходишь сквозь толстые ставни , И я предвкушаю твой лунный , робеющий лик. Крылатая струнка! Склонилась над узеньким лож ем , Неброско пригожая, будто индийский тростник , В очах отражается словно в теплящейся ртути, Как спит этот смертный, подмяв под себя пуховик: « Еще один , многострадальной судьбы моей отчим , Не толст и не тонок, не юноша и не старик. О , сколько их было, хозяев богатых и бедных! У этого мало одежды и множество книг. » Глядишь на морщины его при дымящейся лампе, Предчувствуешь, видимо, не изречен ный тайник , А я , из - под медн ого неба , горю нетерпеньем  Вкусить наконец-то улыбки твоей сердолик. Он снова закашлял ся . Тает над пламенем дымка, Пахнуло сандал ом — о, дивный, томительный миг !.. Язык раздво ился у стар ой обшарпанной лампы: Т о пленник безумный к возлюбленно...

Шахматы из хрусталя и яшмы... Этот день особенный, вчерашний — словно Ваши дивные уста. Всюду зеркала и алюминий. Вечер был задумчивый и синий, улица прозрачна и пуста. Вы опять пришли ко мне с прошеньем: «Подпишите Карту отношений, я сегодня отправляюсь в рейс!» На три года, с космодрома Неру, в полночь улетает на Венеру дирижабль «Небесный эдельвейс». Коммунизм — а всё не без печали. Мы вдвоем сидели и молчали, будто нам опять тринадцать лет. Блюзил в репродукторе Дин Рахлин. В тихом сквере одурело пахли Розы цвета ультрафиолет. (Да кому она сдалась, Венера?!) «Вы мне так небезразличны, Вера!» И ушли — возможно, навсегда. Черно - белая, простая пленка, лишь доретуширована тонко на груди зеленая звезда. Ах, зачем Вам, милый, космотрипы? Вы на этом нью - дагерротипе словно юный Троцкий, хороши! Коммунизм, а я опять несчастна. Как они извилисты и властны, лабиринты девичьей души... В шесть утра я, как обычно, в...

*** В переходе давка. Шаркают сотни ног. Впереди проем, синеет оттуда вечер. Не идти вдвоем, нам не идти вдвоем. Счастье коротко... Двигаются навстречу те, кто только с трамвая, личины — серы, очи и мысли — одне. Воздуха дайте мне. Поверх голосов, бензопилою — Глас! Зенки-гнилушки, как на трухлявом пне. Воздуха дайте мне! Воз-ду-ха-дай-те... *** Тук-тук, тук-тук, тук-тук... Ты тут, ты тут, ты тут. Ты тут, тук-тук, ты-тут, Тук-тук, ты тут, ты тут. «Какой нелепый звук». Тук-тук, тук-тук, тук-тук... *** Травы обнимутся над асфальтом, и снова степь. Ветви сомкнутся над кирпичами, и снова лес. Падаль растащат осы, черви да муравьи, И прорастут опять дикие абрикосы, или акации да тополиный ряд... Рукописи горят. Воспоминанья мнимы. Жизнь_тире_Смерть растворима, как жиденький Карт-Нуар в привокзальном кафе. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. В мягком вагоне места не для нас. Присаживайся. Народу битком. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Пушинка с...

Арго Лица хмуры, как лики забытых богов. Кормчий спит у руля. Туманится утро. Цепи ржавы, как души. Стареет Арго. Мудрый — он промолчит. Все мы, видимо, мудры. Весла сушатся. В такт им бичи не свистят. Ни к чему и болтать, толковать об известном. Тихо зреет заря. Тишина на суденышке тесном, Только цепи звенят, только цепи, как прежде, звенят. Я — не ты, ты — не я, что нам речи, Философ? Все равно подеремся и сил поубавим на том. И куда мы, к воронам, идем? На Вороний ли остров? И куда мы, к воронам, с него повлачимся потом? Глухи боги. Мы — немы, скорбны животом, Отвергает желудок червивые корки. Мысли вялы и, словно снадобия, горьки. Вряд ли смерть нас искала, наверно забыла о том. Время все еще есть, и должен быть курс у руля. Все путем, и не все ли равно — вправо, влево? Все на свете оправдано, все «милосердия для», Только кто нам подскажет, куда это — «право руля»? Закипает в душе клекот хищных вопросов. Кто ответит за ...

                                 И терпкий привкус века декаданса                                 Вплетается в эпоху "...бене мать! "                                                               (Е. Голодрига) Сурова ты, эпоха Бенемать И все твои творения суровы. Твои шаги чеканно стопудовы, А за тобой — антихристова рать. Ты не ушла, эпоха Бенемать, Лишь новые придумала оковы. В суровую эпоху Бенемать Суровы слово, подпись и печать, Здесь истины студёны и горьки, Здесь веет дух узорчато-ковровый. Суровы здесь вожди и острословы — Как плети, как бездарные стихи. В суровую эпоху Бенемать Где матереют даже крысоловы, Раздумья выспренны и бестолковы, А руки так нек...

Когда нахлынет серая волна, И встрепенется бесово отродье, — Безвременье впадет в безвремена И пену всколыхнет на мелководье. И просолится внутрецо стиха, И снова грянет неизбежный полдень, И вечер будет мрачен, странноплотен, А ночь по преимуществу тиха. Безвремена, мой друг, безвремена Вновь просочились сквозь раёк плакатный, А сгинули, казалось, безвозвратно… Хворает палимпсестом седина. Опять на кухне спорить нам и ждать, Мечтать о силе, о всеобщем благе, Ни мочи не имея, ни отваги, С утра хотя бы что - то предпринять. Все снова обнулилось. Ну и пусть. Пускай кристаллизируется грусть В глазах, стихах и песнях под гитару... Наверно, мы еще совсем не стары, Коль на дворе опять безвремена.                                     28.02.2010